Ещё в начале 2010-х подруга-химик рассказывала, что работала в институте, занимающемся подготовкой марсианской миссии. Там людей запирали на длительный сроки в изолированное помещение и изучали, что с ними будет происходить. В этом же институте производились вещества, которые должны помогать космонавтам преодолевать эти нагрузки. А в соседней лаборатории производились вещества, которые должны помогать спортсменам, а заодно быть незаметными для методов скрининга. Ну то есть изобретали допинг.
Это был не уровень спортсмена и его тренера, подбирающих препарат. Не уровень частной фирмы, создающей вещество для того, чтобы недобросовестные тренеры его покупали. Это прямо уровень государства, которое делает вещество для своей сборной.
Поэтому когда в 2014-м году случился допинг-скандал на олимпиаде в России, я вообще не был удивлён. Сложно удивляться преступлению, когда ты знал, что оно готовится.
Честно говоря, с тех пор мне сложно поддерживать должный уровень скептицизма, глядя на расследования про всяких там силовиков-отравителей (я как раз наткнулся на очередное). Они настолько органично ложатся в общую картину, что приходится прилагать усилия, чтобы придумать серьёзные контраргументы. И действительно серьёзных как не находилось, так и не находится.
Из комментариев
Вадим Алексеев: Если честно, мне кажется, что разница в организационных формах чисто косметическая. Скажем, в ФРГ и ГДР 1960…80-х гг. существовали исследовательские институты спорта, в которых фактически тоже занимались оптимизацией допинга с целью повысить показатели собственных спортсменов на соревнованиях по отношению к другому немецкому государству; после окончания Холодной войны местные допинг-скандалы переместились на кафедры спортивной медицины разных клиник, в итоге, конечно, тоже получающих гос. финансирование, потому что несколько сместился источник KPI, мотивирующий такие исследования.
С другой стороны, в целом ясно, что вообще спортивная медицина плюс-минус везде получает какую-то часть гос. финансирования, если не напрямую, то через фонды как исследовательские, так и для развития спорта, но мне кажется, что отделить «чистую» её часть от разработки допинга довольно сложно. Собственно, большое исследование 2013 года про западногерманский Федеральный институт спортивных наук и его тёмное прошлое 1960…80-х годов тоже хорошо показывает, что грань между вполне легитимными вопросами спортивной медицины и разработкой допинга была довольно тонка.
Разрушение суперпозиции: А времена после холодной войны освещались в таком ключе?
Вадим Алексеев: Теоретически исследование 2013 года было призвано осветить период вплоть до 2007 года, но период с конца 1990-х до 2007 года оказался недопроработан по, так сказать, причинам разной степени объективности (доступа к архивным материалам нет, да и исследователи начала 2010-х фактически пытались что-то понять про события совсем недавнего времени, что, естественно, затрудняло получение информации через интервьюирование). Про период после воссоединения есть (анонимные) в основном частные свидетельства таком духе:
Примером тому служит оценка одного из наших современных свидетелей, работавшего тренером и комментировавшего третий период [1990 — 2007]:
«[Западногерманские спортивные федерации] хотели заполучить тренеров [из бывшей ГДР]. И есть много примеров людей […] которым они предлагали контракты, национальных тренеров, тренеров национальных тренировочных центров или сотрудников Олимпийского тренировочного центра [упоминаются имена], отличных специалистов […]. И они предлагали им контракты, в которых те должны были гарантировать, что не имели к этому никакого отношения, так?»
С точки зрения современного свидетеля, такой подход можно считать «лицемерием», поскольку причастность к допингу лиц, заключивших контракты, уже были известны. Кроме того, очевидец также подтверждает продолжение политики Федерального министерства внутренних дел (BMI) по распределению финансирования в период после воссоединения Германии, которые, как было показано в исследовании второго периода [1977 — 1990] способствовали применению допинга:
«BMI делал то же самое. В обсуждениях со спортивными федерациями всегда есть отчётность о результатах. […]. Если нет медалей, финансирование сокращается. […] Одно ясно: без [допинга] вы бежите медленнее, например, [показывает на спринтеров из ГДР]: это разница в 2-3 десятых секунды».
Оценка очевидца примечательна тем, что она также относится к периоду после воссоединения Германии в 1989/90 годах. Он признаёт, что его «часто раздражало» вышеупомянутое «лицемерие», но что оно действительно «прояснилось» для него только после падения Берлинской стены: «Раньше, по моей оценке, в ФРГ это ограничивалось несколькими отдельными лицами и, возможно, также […] центрами — не только, но имело тенденцию концентрироваться там». Распространяется ли и в какой степени систематический допинг, задокументированный для второго периода, наряду с его этическими и нормативными проблемами, также на объединенную Германию или проявляется иначе в период после 1989/90 годов, пока не удалось показать.
Есть также основания полагать, что после воссоединения часть этой деятельности просто встроилась в другие существующие структуры:
Фактически, к этому времени уже начался массовый отток компетентных тренеров и экспертов эпохи ГДР, потерявших работу после воссоединения страны. Дискуссии об их прошлом, связанном с допингом и деятельностью Штази, в частности, побудили многих искать счастья за границей, и спорт ГДР и экспертные знания в области допинга стали своего рода немецким экспортным хитом. Рекомендации двух комиссий, предлагавшие широко распространенные пути отступления даже для тех, кто занимал ответственные должности на самом высоком уровне в спорте ГДР, в виде почетных свидетельств и показаний под присягой, в значительной степени соответствовали интересам немецкого спорта и федерального министра внутренних дел, финансировавшего элитный спорт. Цель состояла в том, чтобы сохранить в Германии эти спортивные знания, включая подробные и специфические знания о допинге, и остановить «утечку мозгов» в областях спорта, спортивной науки и спортивной медицины. Однако это удалось лишь частично, особенно учитывая, что знания о допинге уже давно интернационализированы и коммерциализированы.
(Сноска: Навыки и знания восточногерманских тренеров и спортивных врачей пользовались большим спросом во всем мире. Многие нашли работу в австрийском спорте, поскольку не было языковых барьеров. См. Блюме, 2012, с. 149. Возвышение Китая до спортивной сверхдержавы также связано с работой экспертов из ГДР. См. Розен, 2008, с. 85-89; действительно, коммунистический спорт в целом считался своего рода моделью для представителей западной элиты спорта. См. также исследование Денниса и Грикса, 2012. По этой теме см. также статью «Мечта о ливне медалей» в Spiegel 47/1997, 17 ноября 1997 г., с. 204.)
Отдельным интересным моментом является то, что сведения о периоде до конца 80-х во многом удалось подтвердить благодаря тому, что оба государственные институты по исследованию спорта в ФРГ и ГДР, разумеется, имели институтские архивы, и оттуда можно было впоследствии почерпнуть ценную информацию о том, какие процессы и как там происходили (при всех ограничениях такого метода). Понятно, что для исследователя, который, скажем, решит сейчас проработать допинговые схемы 2000-х — 2010-х годов, задача усложняется, поскольку релевантные материалы, судя по всему, находится во многом в частных руках и вряд ли будут так же доступны.